Slide # 2
Slide # 3
 

Борис Левин

Борис Левин

«Возращение в огонь»

 

Идём без строя… Ночь.

К передовой…

давно пора вернуться – ближе к делу;

идём с охотой, видно накипела

святая злоба… Нужно в дело, в бой!

Подъём пути. Обрыв…

С него стекая, опасливо колышится ручей

нагруженных оружием людей;

все почему-то сразу умолкают.

Поднимешь взгляд, и ясно – почему:

весь горизонт гигантскою подковой

горит, сверкает, светится в дыму…

Но и теперь за скрипом, редким словом,

лишь слабо долетает до меня

далёкая симфония огня –

то ржавый рокот крупного калибра,

то гаснущего взрыва гулкий выброс,

то рёв осла из дьявольских дверей,

то вслипы исполинских пузырей –

и этот гул, от вспышек отставая,

плывёт неотвратимо как судьба…

Вот чуть слышна и мелкая пальба,

и вновь огни беззвучные играют –

метёлки молний молча догорают…

Похоже, пал на землю Млечный Путь,

а мы идём поднять его, вернуть.

Туда, туда, под бруствер… А за ним –

нейтралку проползёшь – и вражья стая;

пускай кичатся опытом своим,

мы больше знаеи о переднем крае,

теперь с врагом поопытней сыграем,

увидит то, чего не разглядел…

 

Во Млечный Путь пылающий вступаем,

в зовущую, крутую близость дел.

 

(Август 1943г., Ленинградская область.)

 

 

«Синявинские будни»

 

Шёл местный бой…

Вернее, бой топтался;

обычно артиллерии заслон

нас прикрывал – держался батальон;

но батальон давно не пополнялся,

и началось…

 

Высотка сорок три,

как муравейник закипела дымом,

и только ближе стали различимы

прорвавшиеся немцы: рослый фриц

выныривал, прикрытый масхалатом,

весь новенький, орал, метал гранаты,

и с ним, как пузыри, то здесь, то там

являлись каски;

 

Вполз фашистский танк

и стал садить в упор по блиндажам,

служившим раньше немцам, нынче нам, —

всё было не в первой.

 

Огонь из артполка,

Был вызван вовремя.

Пора уйти, пока

Не стал он шквальным…

 

Скачем по воронкам –

где ахнет, мы туда, как горные козлы,

всё кубарем; а что нам, мы целы!..

И вышли в перевязочный, к девчёнкам.

Там мазь Вишневского к разбитому лицу,

и морозилка – вытащить осколки,

и руки женские… И миска щей бойцу.

Подушка настоящая на койке.

 

А к вечеру вдруг – жар. И на ногу не встать,

такая боль шальная в пояснице;

прострел без пули!..

Ну, хоть провалиться,

и смех, и грех… чтоб ярче не сказать.

 

Под утро забежал комбат Попов:

«Чего лежишь?.. Проспишь тут всё на свете,

уходит полк. Давай, подъём без слов,

за мной!» — «Куда?» — «А километров десять»

Эх, мать честная…

 

Вот и выбирай:

за ним – вприпрыжку, скорчившись от боли,

нет – в госпиталь; тогда прости – прощай

с кем воевал, ищи их, ветра в поле.

Ну, зубы сжав – на четвереньки…Встать…

И разогнуться… И напялить форму…

Попробуем, — чего теперь терять! –

опять козлом, хромым уже, не горным…

 

Попов шагает, длинноногий бес,

как будто я вообще не существую –

верзиле просто, прёт напропалую…

И я скачу, язык наперевес.

 

Пришли, однако. Прибыли.

И что ж? –

Полегче, вроде!.. Боль не так занудна.

Согнулся – ничего… Присел – могу ещё.

О, господи, дела таинственны и чудны, —

Прощай прострел! Ну чёртушка Попов…

 

Синявинское средство.

Семь потов.

Весёлые Синявинские будни…

 

(Осень 1943 г., Синявинский плацдарм)

 

 «Сержант, фото-память»

 

Груда тел в перекрёстке траншей,

а бойцы напирают, не зная,

что у вражьего снайпера – щель

в лабиринте переднего края…

Ни вперёд, ни назад, никуда,

шаг, — и пуля под каску вопьётся.

Ну, и что же тогда остаётся?..

Воевать остаётся тогда!

Надо падать на тех, кто погиб,

и обнять, и прижаться плотнее,

и вьюном прокатиться по ним,

неостывшим…

 

Подняться в траншее,

скомандывать: «Делай как я!» —

и следить, чтобы не было глупых,

и запомнить, откуда шлея

гулко хлещет у самого уха…

 

А потом миномёт навести

поотвесней, почти без наклона,

и влепить!..

И за тех отомстить,

что легли на пути батальона.

 

(Осень 1943 г., Синявинский плацдарм)

 

«Балада о подносчике пищи»

 

Сказано: хлеб наш насущный

нам посылает Бог…

Но в топкой синявинской гуще

Бог нам помочь не смог, —

всё – таки не для старца

с белою бородой

занятье – в болотах париться

под яростный свист и вой.

Он дал порученье ангелу,

младшему из чинов, —

дело уже не в ранге,

а в том, кто служить готов.

И ангелу удавалось! –

он через топь в огне

к нам пробирался, ангел,

с термосом на спине.

 

Чавкали мины в болоте –

всхлипывали и меркли,

за ангелом шла охота,

а он ускальзал от смерти –

он пробегал по мосточкам,

взбивая болотный студень,

и угадывал точно,

где разрыва не будет…

 

Ранним туманным утром,

когда мы вперёд рванули,

он нас обогнал на попутной,

что весело шла под пули;

был термос уже не нужен,

мы вырвались из болота, —

будет обед и ужин

всем кому есть охота!..

Подпрыгивал ангел пружинно.

Заря была голубая.

И вновь обретённой жизни –

случайно вновь обретённой –

он слегка улыбался

застенчиво

и смущённо.

 

(Осень 1943 г., Синявинский плацдарм)

 

 «Гранатная игра»

 

Пустел окоп. Ополз его излом.

Отчаянная крайность назревала.

И автоматы больше не стреляли,

до скрежета забитые песком…

Таясь в окопе, пристально, по – лисьси,

над бруствером ловил я каждый выступ –

верх вражьей каски, или миг броска,

чтобы успеть метнуть свою, пока

ещё летит ко мне его граната

и есть секунда отскочить куда-то…

Но – две летят, на палках, кувырком! –

почти одновременно жгут огнём

и бьют, как в боксе…

Только, нет волненья;

миг тишины; и  резвое сужденье,

что жив; раз так, теперь – за поворот,

и выскочить!.. И если повезёт,

то автомат хоть раз ещё рванёт,

хоть две — три пули.

 

Через много лет

я всё беру с фашиста пистолет

и флягу шнапса.

Спать бы до утра,

Да вот опять – гранатная игра…

 

(Осень 1943 г., Синявинский плацдарм)

 

 «Оплошали»

 

Под носом вражьим, стынью залива

грузные баржи шли торопливо,

тайно, ночами – баржи с войсками,

и накопилась грозная сила,

и на краюхе малоземелья

мощно и глухо танки гудели,

и под прикрытьем залпов Кронштадта

зрели событья – стрелы на запад…

 

Чёрта мы знали, Бога мы знали –

сорок четвёртый год разменяли,

парни, вояки!..

А в Ковашах вот, перед атакой

Чуть оплошали…

 

Не от снаряда, не от разведчика –

из-за неряхи, шляпы со свечкой,

вспыхнуло зданье сельского клуба…

От основанья – мощного сруба

быстро и жадно ело огнище

стены фасада, острую крышу,

и выносилось, воя, на площадь,

будто давилось зрелою плотью…

А с подоконников – в стужу, с оружьем,

мы, полусонные, лезли на ружу…

 

Смахивал слёзы в отблеск пожара

батя колхозный – старый, поджарый;

и как ответчиков, будто виновников,

крыл и развенчивал двух подполковников,

«Вы нам недежда, дело к победе, —

кто же так делает, сукины дети!..

Киев свободен, Брянщина тоже, —

тут – то чего же хвост приморожен?..

Как вас хвалить – то – с этаким светом?

Что говорить – то бабам да детям?..»

 

Слушали, маясь, два подполковника –

«Батя, раскаялись!..»

«Батя, готовимся…»

Дни оставались до наступленья, —

мы избегали батиной тени,

чтоб на дороге не повстречаться.

 

Батя был строгий. Правильный батя.

 

Дожили – ахнули!.. Вздыбилось небо.

С ходу, с размаху выбили немцев.

 

В плен как погнали сто офицеров –

Всё вспоминали батину веру…

 

Вот и под Нарвой зори играют!

Ты уж прости нас, батя…

Бывает.

 

(Январь 1944 г., Ораниенбаумский плацдарм)

 

«Под Нарвой»

 

Клюква под Нарвой в болотистых рощах –

тёмная, крупная, в белом морозце!..

С кочек горстями её собирали,

кочки под нами кочались коврами,

изредка пули шальные свистели,

только на пули плевать мы хотели,

ноги тонули в болотных оконцах –

клюква на блюдечках, клюква на донцах,

в ней, подмороженной, неугасима

кислая, злая, весёлая сила.

Лёд по болотцам – хрупкие комья,

Яркое небо – всё к перелому.

Всё к наступленью.

С переднего края – красная, терпкая сила земная!..

 

(Весна 1944 г., Эстонская ССР)

 

  «Нарвское шоссе»

 

Мы свыклись с пожарами, с тленьем,

с блинами раскатанных тел,

утратили дар удивленья,

мы видели фронт в наготе, —

но был и тогда символичен

разрубленный гневным клинком

промёрзший фашистский зенитчик,

оставшийся в кресле стальном…

 

Когда мы из леса, из снега

рванули на твёрдый асфальт,

эсэсовец, хриплый от бега,

кричал безнадёжное «хальт!».

Им конница села на плечи,

гнала их, как стаю волков,

качая высокие свечи

приподнятык к бою клинков…

Теперь на обочине – символ.

Ведь жил, похвалялся, стрелял, —

а тёмный листочек с осины

в разрубленном сердце застрял.

 

Обочины сбиты до грунта,

осины от дыма пьяны,

и стынет разрубленный унтер

на дырчатой лапе войны…

 

(Январь 1944 г.)

 

«Известность»

 

Кричит большая чёрная тарелка

на опалённой взрывами сосне:

врагу читаем сводки о войне,

посланья пленных…

 

Вздрагивает мелко земля от взрывов.

после, в тишине,

настороженность мечется как белка:

нас слушают… И – снова, снова бьют;

бывает, рядом мины землю рвут,

но им навстречу в тесном блиндаже

мы через фронт опять кричим часами;

потом орган бессмертными басами

поет как с неба на лихой меже…

 

Нас узнают: мы здесь уже известны

по голосу и нашим, и врагам.

«Ничья» земля, и вдруг на ней — орган.

Всё на немецком. Свадебная песня!..

 

В трясинах и кустах «ничьей» земли

есть странная, земная невесомость –

наверное, виной тому бессоность,

когда уходим…

 

А когда пришли,

И наконец на окрик «Кто идёт?»

Привычно отвечаем «Ахтын – ахтын!»

/что означает на немецком ахтунг/,

Ворчит ефрейтор: «Шумный вы народ…»

 

(Весна 1944 г., Эстонская ССР)

 

«Купальщики»

 

Мы купались на Эма-Йыги.

Куполами вздымались брызги,

над водою тела пружинили,

будто в мирное время жили мы!..

 

Были белые брызги с хохотом, —

Встали чёрные взрывы с грохотом.

 

В тот же вечер у фар прикрытых

на фанерном щите пробитом

заряжающий Глеб Рогожин –

доморощенный наш художник,

написал вдохновенной кистью

кручу берега, ветви, листья

и себя, — он под небом чистым

в Эма-Йыги летит со свистом;

щит пробили, как вызов смелый,

на вершине сосны горелой;

день прошёл – и обвалом грохнула

фронтовая артподготовка!..

 

А теперь тот участок бора

обнесён голубым забором;

кто-то снова над речкой чистой

выполняет полёт со свистом,

только это не Глеб Рогожин,

а другой, на него похожий;

он гораздо моложе Глеба,

и в трусах, голубых, как небо…

 

(Лето 1944г., Эстонская ССР)

 

«Яблоки»

 

В сорок пятом на Днепре

лава яблок уродилась.

Нерастраченнвя сила

отлила их в янтаре…

 

На непаханом размахе

обезлюдевшей земли

наши женщины из праха

поднимали что могли…

Разорённые гнездовья,

рабства тяжкие следы,

мягкий говор Приднепровья,

вдовьи песни, слёзы вдовьи

и оплаченные кровью

уцелевшие сады…

 

Круглой жёлтой плотью яблок

были схвачены стволы.

Продавать?.. Ни рук, ни тягла,

да и совесть не велит.

Раздавали так, военным –

улыбнись да позови,

и пускай «антон» осенний

наполняет грузовик.

Яблоки текли, скользили

желобами из досок

и шумели как живые,

трудно сдерживая сок,

и стоял скрипичный запах,

увлекая и пьяня,

и с ветрами плыл на запад

вместо гари и огня…

 

(Осень 1945 г., Днепропетровск)

 

«Дождь»

 

Сорок лет т ому назад

дождь

со смертью вперемешку

бил подряд,

стучал подряд,

то пологий, то отвесный –

в нём стучал железный град,

в нём осколкам было тесно –

здесь,

на этом самом месте…

 

А теперь здесь – просто дождь.

Просто – тихое ненастье…

Мягкий дождь – какое счастье,

зрячих, зорких капель дрожь…

И такая простота

В этой влаге животворной,

и – просторно, так просторно…

 

Тесно в памяти: война!

 

(Летом 1984 г. на местах боёв, Ленинградская область)

 

«Пришли к себе»

 

Через сорок с лишним лет

мы  — опять в своих окопах…

 

Ямы – есть. Накатов нет.

А металл, что здесь накоплен,

школьники с весёлым воплем

откопают, да на свет –

и лишаются покоя:

«А вот это что такое?!..»

 

Ровным, ласковым леском

закурчавились болота…

— Помнишь, ночью – то, броском,

во – он оттуда шла пехота!..

— Верно! Ночь, дождище, грязь,

да долбают миномёты,

пересчитывая нас.

— Громче всех «Ишак», истошно.

Вот, послушай!..

 

Так ведь – Точно! –

 

кто не знает, тот поймёт;

немцы звали «нэбельверфер»,

перевод – туманомёт…

 

Удивительно слиянье

дробности воспоминанья

и – масштаба.

В чём он? Вот:

небо чисто; гладь болот

закурчавилась лесочком;

к нашей пулемётной точке

мы пришли…

Пришли к себе;

к тем юнцам, какими были.

К уготованной могиле.

К отвоёванной судьбе.

(Весной 1985 г., на местах боёв – Синявино, высота 43.3)

 

 «Такт»

 

Ровно, безжалостно время течёт,

что ему…вечно оно.

Скоро останется наперечёт

нас, возвращённых войной.

Странно, не правда ли?..

Будет час, и с ним, рядовым, заодно

кто – то последним уйдёт из нас

в мир возращённых войной.

 

Будут бессмертны птицы кричать,

бессмертные волны бить,

будут бессмертные песни звучать,

листья дрожать,

астры лежать

на глади холодных плит,

а кто-то последним скользнёт в быстрину

из тех, кто ломал войну…

 

Только и в криках бесмертных птиц,

и в ритмах бессмертных труб,

в неомрачённости детских лиц

и в песнях про мир и труд,

будет единый бессмертный такт,

шаг, посыл в глубину –

трудный, спасительный шаг солдат,

тех, кто ломал войну.

 

(Ленинград 1985 г.)

Опубликовать в Facebook
Опубликовать в Google Buzz
Опубликовать в Google Plus
Опубликовать в LiveJournal
Опубликовать в Одноклассники
Опубликовать в Яндекс